— Уверяю вас, что я ничем не выделяю его. Я даже подозреваю, что он нарочно учится хуже, чем мог бы.

Мало-помалу Гастен успокоился. В его глазах уже не было прежнего страха. Нет, этот человек не выдумывал небылицы ради собственного успокоения.

— Леони Бирар сделала меня козлом отпущения.

— Безо всякого к тому повода?

— Она считала, что я восстанавливаю против нее детей. Но уверяю вас, господин комиссар, это не так. Напротив, я всегда старался научить их прилично себя вести… Она была толстая, огромная и носила, видимо, парик. У нее росли самые настоящие усы и черная борода. Одного этого, как вы сами понимаете, было вполне достаточно, чтоб мальчишки ее дразнили. И буквально любой пустяк приводил ее в ярость: ну, например, если какой-нибудь мальчишка высовывал язык и прижимался лицом к ее окну. Тогда она вскакивала с кресла и угрожающе размахивала палкой. А ребят это приводило в неописуемый восторг. Их любимым развлечением было дразнить матушку Бирар.

А разве в деревне Мегрэ не было такой же старухи?

Конечно была: торговка галантерейными товарами, матушка Татин. И они ее тоже изводили…

— Я, может быть, утомил вас такими подробностями, но все они очень важны. Были проступки и посерьезнее: разбивали стекла в доме старухи, бросали в ее открытые окна очистки… Она не раз жаловалась в полицию. Лейтенант приходил ко мне, чтобы найти виновников.

— И вы называли ему их имена?

— Я говорил ему, что повинны в этом более или менее все, и если она перестанет возмущаться и грозить палкой, то, возможно, озорники и угомонятся.

— Что же произошло во вторник?

— Вскоре после полудня, около половины второго, Мария, полька-поденщица, у которой трое детей, пришла, как обычно, к матушке Бирар. Окна были открыты, и я услышал из школы вопли Марии, какие-то непонятные слова, которые она выкрикивает на своем языке всякий раз, когда чем-то взволнована. Мария — зовут ее Мария Шмелкер — приехала в нашу деревню работать на ферме, когда ей было шестнадцать лет. Замужем она никогда не была, и все ее дети от разных отцов.